Листая старые страницы

Тыритап поёт о лайке.

Стою, любуюсь западносибирскими лайками. Ринг из 20-25 кобелей, претендующих на отцовство, на продолжение породы, в большинстве являющихся таковыми, движется разноцветным хороводом мимо зрителей. Суетятся эксперты, переставляя экспонентов. Над рингом стоит несмолкаемый лай.

Ринг только начался и поэтому чувствуется «предстартовая» нервозность. Немало кобелей, взаимно выбрав себе недругов, рвутся друг к другу, желая выяснить отношения в жаркой схватке. Некоторые чинно идут в ногу с ведущим, демонстрируя городскую выучку и благовоспитанность. Третьи же, жарко дыша всей пастью, тянут и тянут вперёд, как будто сознавая, что суть происходящего – лидерство в ринге. Плотно подступив к флажкам, ограждающим ринг, стоят зрители. Они съехались из разных  областей и большинство знакомы друг с другом. Слышу разговор: «Кто нынче старших кобелей судит?»  «Бенгар какой-то из Сургута. Говорят охотник он у себя там известный – всю осень в тайге проводит», - отвечает небольшой мужичок, удивительно похожий на Чарли Чаплина, а лаечники прозвали его Шиншилой за раздвоение его увлечения между лайками и кроликами.

Многие владельцы демонстрируемых кобелей плохо справляются с эмоциями. Конечно же, больше волнуются те, чьи любимцы ходят в аутсайдерах. Поэтому в одной группе зрителей мнение об эксперте хорошее, а в другой может быть диаметрально противоположное. За хороводом ринга можно наблюдать долго, но всегда остаётся ощущение, что чего-то не доглядел, кем-то не налюбовался, сравнивая его с лучшими кобелями края. Только снятые фотоснимки и записи видеокассет останутся памятью об этих волнующих минутах, которых лаечник ждёт целый год.

А ринг движется. Обозначилась лидирующая группа. Уже наработались тщеславные стажёры. Первым пока идёт серый энергичный кобель с прекрасной  и осветлённой маской морды. Шерсть на нём, несмотря на начинающуюся линьку, представляет собой богатую шубу. Тёмно-серая тяжёлая ость подпирается мягкой осветлённой подпушью. Туго закрученный хвост плотно и постоянно лежит на левом бедре. Сухие рельефные мускулы играют под эластичной кожей. Движения кобеля лёгкие, кажется, он едва касается ногами асфальта. Изысканно породную голову держит высоко. Постоянно оборачиваясь назад, он скалит крупные зубы следом идущему кобелю.

Вторым пока идёт белый,  один из самых высоких, стройный кобель. По породности и формам статей он не уступает первому, разве что чуть меньше выражена муфта и загривина, может даже беднее одет, но зато у него лучшая, а вернее, она красивее, форма уха, идеальная голова, тёмные косые глаза.  Чёрная обводка губ и мочка носа очень красиво смотрятся на белом фоне.

Третьим следует некрупный дымчато-серого окраса, с белым воротником, кобель. Он резко контрастирует с высоким Белым. Прекрасная сухая, не лишённая мужественности голова с белой проточиной. Аккуратные, некрупные уши в основании расставлены широковато, но в силу того, что кончики ушей всегда почти сближены, голова смотрится прекрасной. Карие глаза в косом разрезе век смотрят на окружающее спокойно, и может чуть-чуть, безразлично. Незначительные скулки, хорошие баки, выделяющуюся загривина заметно подчёркивают мужественность и звероватость. Хвост почти до половины белый, «палашом» закинут на правое бедро. Кобель не рвётся вперёд, не реагирует на агрессивность собратьев, похоже он спокойно и терпеливо ждёт окончания этой «карусели». Зрителями и судьями он не остаётся незамеченным. За ним почти неотступно бегает молодой человек с фотоаппаратом и снимает с разных мест и ракурсов. Слышу в толпе голос: «Они что, не видят Хаса-Тумпа? Он же прошлые выставки всегда первым был!». – «Ну, и что? – оппонирует ему второй. – Ты же видишь – он становится грузным и движения у него нелёгкие. Не тот уже твой любимчик  Хаса-Тумп». «А то, что он слава нашего края, на I и II Всероссийских состязаниях – кабан и медведь - всегда призовые места занимал, это в расчёт не берётся?» «Нет, конечно! Это же ринг экстерьерный…В собаководстве, дорогой, борщ отдельно, мухи отдельно».

Между прочим, главный эксперт, как бы очнувшись от оцепенения, начинает сам быстро в ринге менять собак местами. Вторым он ставит рыжего, стройного кобеля. В его окрасе две особенности, легко отличающие от других: тёмная маска на морде и тёмный ремень (полоса), проходящий по спине. Кобель очень лёгок, но прочен и подвижен, почти квадратной сложки. Шерсть ухожена и блестит с плотной остью прилегающего типа. Голова на чистой шее всегда высоко поставлена и кажется утрировано удлинённой формы. Уши красивого рисунка вытянутой формы всегда сближены. Кобель высокоперёд, несмотря на некоторую лёгкость, у него хорошо выражены половые отличия. Молодость и энергичность дополняют его портрет.

Болельщики реагируют: «Откуда такой красавец?» - спрашивает всё тот же разговорчивый зритель, поклонник Хаса-Тумпа. «Он в серёдке проходил у стажёров…А на краевую привезли первый раз из Кушвы или Салды» - отвечает всезнающий второй голос.  «Эксперт-то молодец, не побоялся типичного мансийца в голову поставить», - прощает обиду, за отодвинутого уже четвёртым Хаса-Тумпа, его поклонник. А ещё, видимо, он удовлетворён тем, что первым в ринге идёт серый красавец Бакуменкова – сын Хаса-Тумпа. Я достаточно хорошо знаю Хаса-Тумпа и его сына-красавца Серко – оба кобеля - гордость края. Они отличные зверовые собаки.

Я наслаждался на лосиной охоте досугом «Хаси». Красив и породен, бесспорно, Хаса-Тумп. Но его сын молод и своей породистостью и эффективным видом приводит в восторг любого с изысканным вкусом лаечника. Я ещё раз хочу убедиться в этом и перевожу взгляд на головку ринга, который уже окончательно расставлен, о чём объявляет в мегафон главный эксперт ринга. Я убеждаюсь, что лидером ринга поставлен Серко, следом идёт мало кому ещё известный Рыжик из Салды. Третьим, как и следовало ожидать, высокий красавец из Тюмени – Белый Петушкова. Четвёртым – Хаса-Тумп. Собственно говоря, произошла революция в расстановке ринга. Два молодых кобеля, Серко  Рыжик, перейдя в старшую группу, становятся лидерами.

Эксперт ринга приступает к гласной экспертизе. Это в каком-то смысле сравнимо с актёрским действом. Опытные эксперты, как опытные актёры, привыкли к вниманию публики. Они умеют   держать паузу, не боятся при гласной экспертизе делать «лирические отступления». Публике это нравится…

«Первых четыре кобеля.. - эксперт при этом как бы отсекает их рукой от ринга – одни из лучших, когда-либо виденных мною. Все они блещут породностью и любой из них может быть эталоном породы…»

Смотрю, слушаю и всё мило! Люблю лаек! Сердце отдано одной породе – западносибирской лайке. В этом вопросе у меня не было ни первой, ни второй любви и т.д. Не было измен. Бог миловал. Не понимаю тех, кто меняет породы собак, как перчатки. Была любовь с первого взгляда. Иначе, наверно, и не могло быть.

Я родился на земле, где родилась западносибирская лайка. Можно сказать, западносибирская лайка родилась на земле, где родился я. Мы земляки. Но! Любить ведь мало. Говорят, курица тоже любит своих цыплят…

За что я люблю эту породу? Ведь не только за то, что мы земляки! А что я о ней знаю? Что знаю об истории её происхождения, создания? Конечно, эти вопросы уже серьёзные, на выставке экспромтом так просто не ответишь. Изучение истории – занятие, не терпящее спешки и суетливости. Для этого занятия сядем в тиши кабинета с бумагой и чернилами и задумаемся…

Вот что касается «люблю», так за то, что эта порода самая, самая…На самом деле! Вспомним тот же вышеупомянутый ринг, где наблюдали широчайший диапазон окрасов. Редко найдётся порода собак, где был бы такой букет мастей (окрасов)! Как говорится на любой вкус.

Западносибирская лайка – самая красивая из всех известных пород лаек. Она вобрала в стандарт самое, самое, что сближает её с дикими сородичами и, наоборот, отличается от других излишне домистицированных  (одомашненных) пород. У неё резко косой разрез век, есть баки и муфта, у неё самое красивое по форме и энергично поставленное ухо. Эта древнейшая порода дошла до наших дней с наименьшими изменениями, в ней сохранены все дикие, звериные инстинкты, уживающиеся с бесконечной доверчивостью и привязанностью к человеку. Западносибирская лайка по охотничьим склонностям – самая универсальная охотничья собака.

По своей гармоничной сложке, костяку, пропорциям статей – она многоборец. Действительно,

она может по много часов работать в барсучьих норах. Может развить большую (взрывную) скорость на коротких дистанциях (часто славливает накоротке лисицу, зайца и т.д.). Она вынослива и нестомчива при длительном осенне-зимнем промысле пушнины. Только лайка может работать, выискивая зверька в таёжных заломах. Она не требовательна к кормам, что очень важно при длительной изоляции от населённых пунктов, при промысле пушнины. Она обладает удивительной реакцией и маневренностью, и это позволяет ей вступать в единоборство с любым зверем и не давать ему хода.

Западносибирская лайка – прекрасный пловец, от переохлаждения её тело защищает очень плотный подшёрсток. С ней можно охотиться на всех водных птиц и зверей. Нельзя не удивляться её умению ориентироваться в лесу, её  можно успешно использовать как ездовую собаку, можно использовать как караульную, пусть не у каждой злоба к человеку, но по чуткости она вне всякой конкуренции. (Сабанеев писал, что лайка – прекрасный материал для создания новых пород).

Можно бы продолжить перечисление удивительных качеств этой породы. Но, мы же хотели узнать её историю…

 

«Пася   рума   эква».

История происхождения  западносибирской лайки идёт не из Китая, как у «Чау-Чау» и не из Англии, как у американского «стаффорд-терьера». История идёт из конкретной географической точки на берегу реки Исети, в сосновом бору парка им. Маяковского, где прошёл ринг из 20-25 кобелей западносибирских лаек, оттуда, где стояли толпой зрители у ринга и любовались кобелями старшей возрастной группы, привезёнными из Свердловской, Челябинской, Тюменской и других областей Урала.

Ведь всего-то несколько сот лет (допустим 400) на этом месте стояла девственно-чистая, нетронутая ни колёсами, ни  пилой, Уральская тайга. В чистых заводях Исети в летнюю жару можно было увидеть выводок лебедей, выплывших из камышей. На высоком левом берегу, на вершине старой лиственницы выкармливал своих птенцов орлан. В горельнике, поросшим кипреем, чутко поводила ушами-локаторами лосиха, ревниво оберегая своего рыжего лосёнка. В это время года, в утреннюю прохладу, можно было слышать рёв и пышканье медведей, доносящийся со стороны Шарташского озера – начинался гон. В жаркую погоду река, как магнитом, тянула к себе всё живое.

На этом берегу, где прошла выставка, стоял летний паул лесных следопытов, вогулов Пакиных. Паул (деревня) был поставлен с незапамятных времён и находился в центре родовых угодий Пакиных. На продуваемом ветром берегу было хорощо спасаться от жары и кровососов. В сосновом бору было много черники,  брусники, малины, а речная рыба летом, вкупе с ягодами, составляла основу питания таёжников. На летний период из дальних таёжных угодий выходили или  приплывали на обласках до 15-20 охотников с жёнами и детьми, способными охотиться. Паул оживал. Собиралось много собак, которые первоначально устанавливали иерархическую лестницу между собой.

На месте, где состоялся ринг кобелей старшей возрастной группы, стояла изба манси Стёпки Бахтиярова. Изба была невысокой и крыта берестой, в 30-40 шагах стояла чамья (кладовка). Отдельно стояла «женская изба», крытая дёрном, на которой лежала белая красивая лайка в окружении побелевших от времени черепов всевозможных обитателей тайги, что у манси характеризовало охотничью доблесть хозяина. На стволах старых сосен и лиственниц было развешано много лосиных рогов, некоторые из них были с черепами. На высоких вешалах вялилась всевозможная рыба, под которой без устали прыгали три молодых лайчонка. Подсохшая рыба иногда шевелилась под лёгким ветром и лайчонок, понаблюдав за этим со стороны, подкрадывался и делал свечкой прыжок вверх. Зубы клацали впустую, а прыгун оказывался на спине. Щенки чередовались в упражнении. И так продолжалось долго, пока не возникла ссора и драка.

На крыльце избушки сидел сам Стёпка и с улыбкой на лице наблюдал за этим представлением. Белая лайка легко спрыгнула с крыши и, ласково повиливая калачиком хвоста, легла рядом с охотником, прижав остромордую голову к колену Стёпки. Рука хозяина легла на голову собаки и нежно перебирала пальцами за ужом. Собака млела от счастья, узкие косоватые глаза её почти закрылись. Даже назойливая мошка, лезшая в нос и глаза, не могла заставить пошевелиться её. Достаточно налюбовавшись щенками, Стёпка позвал кого-то в дверь. Высунулась голова мальчишки лет 10-12. Спросив, кормили ли сегодня щенков, Стёпка послал пасынка за рыбой, которая ловилась тут же поблизости.

Летом обычно вогулы лаек не кормят, да и в этом нет большой необходимости. Но Стёпкин образ жизни не всегда вписывался  в общепринятые нормы поведения соплеменников. Во-первых, он происходил из рода Бахтияровых, т.е. манси, которые, кроме единственного домашнего животного -  собаки, имели и второе – оленей. Оленные манси находились  много севернее берегов Исети, в бассейне Сосьвы с её притоками. Хотя род считался богатым, Стёпке досталась с раннего детства тяжёлая доля. Рано оставшись сиротой, он много лет провёл при стаде оленей. Постоянные кочёвки, заботы по поддержанию упряжи и снаряжения почти не оставили времени для охоты. А охоту он любил с детства. В редкие свободные дни он старался уйти подальше от стада в леса и стрелял из лука птиц и зверей. Постоянными помощниками были у него собаки.

Шли годы. К годам 20-ти он вырос в высокого юношу, отличающегося от других большой физической силой. Чёрные, густые волосы были заплетены в косу. Тёмное, некогда отливающее бронзовое лицо, было обезображено оспой. Таким он предстал перед обезножившим шаманом, когда был переведён из стада в услужение одному из самых властных людей в роду. Его основной обязанностью стало переносить целый день на плечах своего властелина. Шаман был ещё не стар, прожорлив, и его часто приходилось выносить Стёпке «по нужде», до ветру. А ещё часто, обхватив шею Стёпки, средь бела дня повелевал унести его к жене в постель. Не успевал Стёпка переступить и порога, как его настигали вздохи, стоны и всхлипы жены шамана.

Надоело всё это ему, но северная природа воспитывает людей терпеливыми и сдержанными. Женщин в роду в то время было мало и светило Стёпке век коротать бобылём. Но около года назад с обозом оленьих упряжек взяли его к берегам Чусовой, где проходит ежегодно товарообмен между новгородскими ушкуйниками и югорцами. Уже возвращаясь обратно, на Исети упряжка, гружёная мукой и солью, провалилась на перекате под лёд. Стёпка долго барахтался в студёной воде по грудь, вытаскивая грузы и запутавшихся в упряжке оленей. Всё удалось спасти, но самого Стёпку трясло так, что он не мог разжать зубы. Большой костёр и несколько оленьих малиц не могли согреть переохлаждённое тело. На второй день, теряющего сознание Стёпку оставили соплеменники в охотничьем зимовье, около Таватуйского озера.

Хозяйкой охотничьей полуземлянки была овдовевшая недавно жена охотника Пакина. С ней был сынишка лет 10-12 и белая высокая лайка. Бывший муж оставил небогатое наследство. На стене висел тыритап (трёхструнный музыкальный инструмент у угров), два лука для стрельбы мелкой и более крупной дичи, стрелы с набором копий из кости и бронзы, обласок, плетёные из лозы морды и запоры для ловли рыб на ручьях. Путики были запущены, самоловные орудия начали гнить и портиться.

Не ведал Стёпка, что суждено ему стать хозяином, из пастуха и слуги шамана превратился он в одного из лучших и наиболее уважаемых соплеменниками охотника на крупного зверя с лайкой. Это он выручит лесных жителей в критических условиях голода, уничтожит несколько шатунов, которые в неурожайные годы представляли очень большую угрозу для жизни лесных жителей. Всё это будет потом, а пока Стёпкина жизнь была на грани смерти. Но молодость и внимательный уход молодой хозяйки взяли своё. Первое, что увидел Стёпка, очнувшись от долгого беспамятства – это лицо хозяйки, заботливо обращённое к нему. С появлением солнечных лучей и приближением весны возвращались и силы охотника. В отсутствии хозяйки из-под нар всегда появлялась тихо белая лайка. Она, извивалась всем телом, подходила к сынишке хозяйки и тыкалась носом в лицо, пытаясь облизать его. Мальчик отстранял лицо и, поглаживая собаку, приговаривал шёпотом: «Пася, пася рума эква» («Здравствуя, здравствуй хозяйка дома»). Стёпка знал, что в избе большой недостаток, но всё же не удерживался сохранить для лайки лишний кусочек мяса или рыбы. Кстати, пора представить её. Нёхча – так звали двухлетнюю лайку – чисто белая, высокая. Чуть уплощённая с боков, хорошо развитая грудь, шерсть чистая, блестящая. Одета плотной, прилегающей остью. Ноги высокие, стройные. Хвост всегда в кольце на спину. Голова с острыми, высокопоставленными ушками. Если она на что-то обращает внимание, узкие ушки её очень сближаются, голова делается совсем узенькой. Глаза у Нёхчи в косом разрезе век – тёмноокрашены. Мочка носа коричневая. Живот подтянут. Шея поставлена высоко. Движения лёгкие. Красивая лайка! Стёпка умел замечать красоту.

С приближением весны и удлинением светового дня, Стёпка уже мог ходить в избушке, а затем совсем окреп и стал осваивать запущенный путик предшественника (как, впрочем, и тайные прелести ещё не старой женщины).

Поднастевший снег по морозным утрам легко держал лёгкое  и подвижное тело Нёхчи. Причуяв запах зверька или птицы, она делала на быстром галопе большой круг, при этом легко и грациозно перескакивала валежины высотой больше её роста в 2-3 раза. Не каждую белку в высокоствольном лесу удавалось сбить из лука. Успевшие высоко подеревиться зверьки оставались в недосягаемости, но лайка легко отзывалась и уходила в поиск. Глухари, облаенные Нёхчой, добывались из того же лука. Но тупая стрела в таком случае заменялась стрелой с костяным или медным наконечником. Каждый день возвращался Стёпка в избушку с небогатой, но достаточной для пропитания семьи из 3-х человек и собаки, добычей. Сын хозяйки, молчаливый и несколько стеснительный мальчик, оказался очень смышлёным помощником. Стёпке жизнь, наконец, повернулась тёплым краешком: с охоты его всегда ждала женщина, в избушке было всё прибрано и уютно, остроухая Нёхча всё больше и больше привязывалась к нему, удивляя уникальными охотничьими способностями и сообразительностью. Порой Стёпке казалось, что Нёхча его понимает даже больше, чем можно было объяснить словами. Он иногда задумывался и ловил себя на мысли, что о лучшей жизни не мог и мечтать. А ещё, тайную улыбку на рябом лице Стёпки вызывали новые ночные открытия на  тропе любви, в жаркой постели мансийки.

 

Первый  катпос.

Однажды, после очередных ночных открытий, которых в прежней жизни он был лишён, Степку разбудила его хозяйка. С улыбкой загадочной и привораживающей, как у Джоконды, она водила по любимому лицу пером глухаря. Через прозрачные, туго натянутые на рамы пузыри, давно пробивался солнечный свет. Стёпка притворился крепко спящим, попытался обхватить женщину за талию, но та ловко увернувшись, сказала, что Нёхча уже давно кого-то облаивает в стороне Каменистого ручья. Мигом выскочил Стёпка из-под шкур. А за порогом избушки сразу услышал лай со стоны восходящего солнца. Высокий звонкий лай музыкой разносился в утреннем, прихваченном морозом воздухе.

От поднимающегося солнца за сосновым бором, по белому снегу к деревьям протягивались длинные тени. Позвенькивали синицы, ползая по стволам сосен. Издалека доносилось булькание косачиного тока. Но напряжённый слух охотника ловил только лай Нёхчи. Сон сняло как рукой. Лай звал, и сердце охотника инстинктивно подчинялось только этому зову. Хотя наст держал человека, Стёпка встал на лиственные голицы и, сдерживая волнение, двинулся на зов лайки. Слух охотника улавливал мельчайшие интонации в голосе собаки. Лай исходил из одного места длительное время. Ещё находясь далеко от собаки, охотник знал, что Нёхча лает лося.

Так уж получилось, что прожив всю жизнь среди дикой природы, Стёпке не приходилось ни добывать самому и не участвовать на совместных охотах на этого зверя. А Стёпка был рождён охотником, в душе его всегда горел божественный огонь древнейшей страсти человека. Поэтому, спонтанно разворачивающаяся охота на сохатого с лайкой сильно волновала его. Осинник, куда зашёл Стёпка. Был весь обезображен следами жировки лосей. Искусно прячась за валёжины и стволы деревьев, охотник близко подкрался к зверю. Лось (на месте будущих размашистых рогов у него надулись с журавлиное яйцо тёмно-коричневые бугорки и поблёскивали на солнце) утоптал площадку у вывернутых корней поваленной осины и, держась задом к укрытию, отбивал атаки собаки.

Нёхча бегала перед лосем в 5-10 шагах и постоянно беспокоила его лаем, заходя то с одной, то с другой стороны. Зверь, низко склонив голову и расставив уши, производит приглушённые звуки, отдалённо напоминающие то меканье, то шёпот. В злобе на назойливую собаку его горбатая холка ещё больше вздыбилась от поднявшейся шерсти. Белые «чулки» на ногах сливались в один цвет со снегом, и зверь среди бурелома кажется очень похожим на один из выворотней. Резкие, неожиданные броски лося легко парировала Нёхча, ловко увёртываясь от ног зверя, и вновь ещё с большей настырностью облаивая, подступала к зверю. Ледяная корка хорошо держала собаку на снегу, но для лося она была губительна, т к. нога проваливалась и жёстко обдиралась об обледенелую корку. Лось держался на отоптанной площадке. Зоркий глаз охотника заметил капли сукровицы на снегу. Нёхча, делая круг вокруг лося, прихватила запах прячущегося на стволе выворотня Стёпки. Резко остановилась и высоко подняла голову, стала втягивать воздух и наконец,  обнаружив хозяина, завиляла хвостом, но тут же, не позволив себе ненужных сантиментов, ещё яростнее начала отвлекать лося лаем. Стёпка быстро сбегал до берега ручья, выбрал длинный, оструганный (с северной тщательностью и мастерством) рыболовный шест, прочно привязал к одному концу его ремешками большой нож и вновь вернулся к месту развивающихся событий. Ему не стоило труда по стволу поваленного дерева забраться на выворотень, он ждал момента для нанесения удара.

На площадке снег был сильно растоптан и походил на сыпучий песок. Сильная и выносливая Нёхча, выросшая в спартанских условиях, была всё также подвижна и, казалось, её силе и выносливости нет предела. Только голос её немного сел и стала она отдавать его реже, но, обнаружив появление хозяина, она активизировала действия. Шум, производимый собакой и  самим зверем, постоянно отгоняющим Нёхчу, позволили охотнику приготовиться к следующему этапу этой удивительной охоты. Крепко сжав в руке шест и приготовившись к нанесению решающего удара, охотник ждал момента. Вот, наконец, лось, сделав очередной бросок за собакой, вернулся к выворотню. От охотника его отделяет не более 7-10 шагов. Увлечённый лайкой лось его не замечает. Нёхча уже забегает на «чужую» отоптанную территорию с левого бока зверя. Лось тихо разворачивается и угрожающе пошевеливает низко опущенной головой. Момент подошел! Вложив всю силу, Стёпка наносит удар, острый нож, как бритвой, разрезает тетиву задней конечности. Лось резко подался вперёд, нога с перерезанными сухожилиями, потеряв опору, вывернулась назад и безжизненно повисла. Бороздя и окровавливая снег, зверь бросился по осиннику. Но это был не бег красивого и сильного зверя, это скорее была последняя попытка смертельно напуганного зверя спасти свою жизнь.

На лай собаки прибежал пасынок. Стёпка дал ему указание – преследовать зверя и попытаться повернуть и гнать его обратно. Вскоре удаляющийся лось остановился, о чём можно было судить по истерично заливавшейся лаем Нёхче. Но с шумом приближавшийся на голицах молодой охотник спугнул зверя. Лось вновь пошёл на уход. Почуяв кровь и беспомощность зверя, собака постоянно пыталась укусить  рану. Наконец, совсем осмелев, она стала цепляться за ногу, но попадающиеся на пути кусты и ветки легко, как муху, сбивали её. Лось спотыкался, бороздил снег, но упорно держался выбранного направления. Молодой охотник уже бежал сбоку, порой очень близко приближаясь к зверю, чем ещё больше азартил Нёхчу.

Стёпка, же, как только унялась дрожь в руках и ногах, собрал разбросанные лыжи, вещи, постоял немного, слушая удаляющийся шум и, не выдержав, бросился с копьём по следу. Раненый лось, вероятно, понимал, что угроза исходит от ненавистного двуногого существа и поэтому был опасен. Стёпка, сознавая серьёзность положения, не спешил и ждал для нанесения  повторного удара такое место, чтобы в случае броска лося можно было спрятаться за укрытие. Такой случай вскоре представился. Обессиливший зверь с треском вломился в залом из сучьев осин, поросших шиповником и встал, вновь опустив голову, посвёркивая маленькими злыми глазками на Нёхчу. Стёпка, подкравшись сзади, встал под ствол шалашом свалившейся осины и стал наводить своё оружие на зверя. Солёный пот заливал глаза, в висках стучало, а в мыслях прокручивалось непонятно откуда подвернувшееся слово «хапийв, хапийв» (осина). Длинный шест задевал за ветки и не разворачивался в заломе, и охотник, поторопившись, сделал большую ошибку, непростительную даже новичку.  Не нужно было спешить. Зверь бы никуда не ушёл. Но кто упрекнёт Стёпку, ведь в его груди билось горячее сердце охотника. Спасло его укрытие в виде повалившейся осины. А случилось следующие: При ударе древко копья было чуть задето гибкой осиновой порослью, торчащей из снега, чего было достаточно для перемещения точки попадания на несколько сантиметров ниже желаемого. Сухо стукнулся нож в голень зверю. Лось мгновенно развернулся и в два броска, с треском и хрустом ломающихся сухих веток, накрыл место, где стоял Стёпка. Последний успел только упасть на бок, под ствол дерева, что и спасло ему жизнь, но по бедру он всё же получил чувствительный удар обломившимся суком. Лёжа на снегу в метре от хрипло дышащего, раненого, но борющегося за свою жизнь, зверя, Стёпка между тем чётко видел, как вцепилась Нёхча в кровяную рану лося и рвала, напрягая своё худое и изнурённое длинной зимой тело.

На всю жизнь запомнились охотнику вздыбленная, окровавленная шерсть Нёхчи, проступающие от напряжения рёбра и словно остекленевшие и округлившиеся глаза. После этого случая Стёпка долго прихрамывал, но лося тогда, при помощи Нёхчи и пасынка, всё же добыл. А на кедровой гриве, вблизи зимнего паула, на стволе кедра вырубил свой первый в жизни катпос (знак охотника, наносимый на дереве топориком).  Сначала он сделал топориком горизонтальную черту длиной в две ладони, в верхней правой части прирубил три веером расходящиеся чёрточки. Получилось что-то напоминающее лося. Отступив чуть в сторону, Стёпка вдумчиво приглядывался к своему рисунку, и смело приблизившись, стал изображать себя в виде вертикальной чёрточки-столбика с небольшой шарообразной головой, чуть пониже, сбоку – поверженного зверя. Копьё Стёпка вырубил в виде чёрточки, направленной чуть вбок и вверх к лосю. На этом творческий потенциал Стёпки – художника не иссяк. Он очень любил Нёхчу и считал, что в добыче лося она сыграла не последнюю роль, поэтому и её хотел изобразить в своём творении. Художник ощущает мир по-своему. Художник, сидящий в Стёпке, видел охотничью собаку Нёхчу очень похожей на скамейку - горизонтальная черта и снизу по краям две пары ножек. Молчаливый пасынок также не был оставлен без внимания, он встал рядом с Нёхчей в виде вертикальной чёрточки-пенька.

С тех пор много катпосов поставит Стёпка. То под знаком лося, то под знаком выдры или росомахи, а то и медведя. Но неизменно будет с ним  изображена Нёхча-скамейка. Ибо жизнь свела два существа, одержимых одной страстью. Стёпка любил зверовую охоту с лайкой. Лайка Нёхча любила охоту на зверя с человеком. Их свяжет бескорыстная дружба, скреплённая тяжёлой, полной серьёзных опасностей  жизнью. Неоднократно они будут спасать друг друга от опасностей, рискуя своей жизнью.

Осенью того года, в середине пушного промысла, отъевшаяся на беличьими тушками и вкусными объедками с лесного стола охотников Нёхча стала проявлять признаки приближающейся течки, что было замечено всей семьёй охотника. Вечером, в зимовье, при коптящей на утином жиру плошке, Стёпка предложил жене и пасынку высказаться, кого лучше подобрать в «женихи» Нёхче. Хозяйка сказала, что неподалеку от летнего паула, на берегу Шарташа, живут её родственники и у них есть рыжий Нъёх – отличный соболятник. Это  предложение имело и личный скрытый интерес: ей очень хотелось встретиться с подругой. Ведь женщина – и в Африке женщина. Следующим держал слово сын, сильно покраснев, он тихо сказал: «Эйтья». И после этого за весь вечер не проронил ни слова.

Эйтья был могучий, чёрный, белогрудый кобель, который в летнем пауле побеждал всех. Определённого хозяина у него не было, и он кочевал от хозяина к хозяину. В тайге бойцовые собаки вроде как ни к чему, охотничьим досугом он не блистал, но при отсутствии доброй собаки вполне годился для промысла пушного зверька и птицы. Решающее слово было за охотником. Он покачал головой и, продолжая снимать шкурки с белок, сказал коротко: «Надо лосиную собаку».

Знаменитым лосятником был тогда Тумп старого манси Амянова. Амяновы промышляли севернее и нужно было туда плыть на обласке не менее 3-х дней. А наступающая зима отметала этот вариант без рассмотрения. Председательствующий предложил путь проделать пешим ходом, всей семьёй, с попутной охотой. Предложение было принято единогласно. Особенно счастливо вспыхнули раскосые глаза мальчика.

Выступили в поход рано утром. Пока неспешно добирались до угодий Анямовых, несколько раз ночевали в жилых и не жилых паулах и избушках. Стёпка, для убережения чести Нёхчи, на ночь привязывал её на крыше высоких избушек. Поскольку бронзовые цепи были тогда невообразимой редкостью, то привязывали просто сыромятью к шесту. Строения у манси были достаточно высоки и случайные воздыхатели Нёхчи, с уклоном работы по мелочи, не могли ночью запрыгнуть на крышу.

На третий день путешественники приблизились к зимовью охотников Амяновых, взяв Нёхчу на поводок. Путники шли чисто нахоженной тропой по сосновому бору, ведущей вдоль речки к паулу. Всё говорило о близости человеческого жилья. На соснах, вдоль тропы, были насечены катпосы различной давности. Свежий знак добытого лося говорил, что в охоте принимала участие собака. Сладко заныло сердце Стёпки-селекционера  от того, что мечта его скоро сбудется и близок миг, когда он увидит легендарного Тумпа – будущего отца Нёхчиных щенков. А пока он видел такое же, скамейкообразное изображение собаки, что и Нёхча-скамейка. Но у этой был ещё изображён хвост. Хвост был прямой, но от основания он был сильно наклонен на спину. Стёпка понял, что хвост у Тумпа (а что изображён на знаке Тумп, он уже не сомневался) круто загнут на бедро – это ему тоже нравилось…

Нечаянные  смотрины.

Между тем уже можно было почувствовать дымок от человеческого жилища. Шедший сзади пасынок тронул Стёпку за локоть. Подняв взгляд, охотник с удивлением увидел приближающуюся навстречу гуськом стаю собак из 5-6 голов. Все бежали с одинаковым интервалом, хвост в хвост. Впереди тихой лёгкой рысью бежала «виновница торжества» - чёрно-пёстрая сучка. Стёпка замер. Остановилась и вся семья с Нёхчей на поводке. Пёстрая сучонка заметила людей, но, тем же темпом, лёгкой тенью, повела стаю вокруг людей по бору. За сучонкой бежал высокий серый кобель. Морда у него была чуть осветлена, как у волка. Богатая серая шуба была нарядна и говорила о великолепном здоровье кобеля. Хвост был туго закручен на левый бок. Высоко и гордо он нёс звероватую красивую голову и молча, косил тёмным глазом, показывая крупные белые клыки следующему за ним кобелю. А следовал за ним (один из самых высоких) белый кобель. Отличался он и тем, что одно ухо у него безжизненно висело. По второму, красивой формы уху,  Стёпка легко создал в воображении прекрасную голову кобеля. Черные, раскосые глаза эффективно подчёркивали красоту и породность Белого. Движения, как и у серого, были лёгкие. Стёпка аж рот раскрыл, видя таких красивых кобелей.

Рядом с Белым, единственный кобель «не в строю», бежал скромно, будто не замечая своих собратьев, крепенький, не очень крупный, в дымчато-серой шубе с белым воротником, кобель. Крепкие сухие конечности, хвост почти до половины белый, небрежно брошенный на бедро, белая проточина, проходящая по сухой, но достаточно прочной морде. Чистый, в меру широкий лоб, красивые, некрупные, но строгие уши, косой разрез чёрных выразительных глаз, общий звероватый облик – вот краткий портрет третьего кобеля, которым уже любовался Стёпка. От его цепких глаз не ускользнуло и то, что третий значительно старше многих собратьев и прихрамывает на переднюю ногу.

Пока Стёпка с семьёй любовался лидирующей группой, сзади решил приблизиться к «королеве бала» (а это была обыкновенная собачья свадьба) стройный, лёгкий,  более квадратной сложки рыжий красавец.  На морде у него была тёмная «маска», по спине тоже проходил тёмный ремень. Против Серого, Белого и Старика он смотрелся легковатым, но в тоже время в нём чувствовалась ловкость и скрытая сила. Утрированно вытянутая голова – сухая, лёгкая. Живот заметно подтянут, высокоперёд, хвост в два оборота на бедре. Его попытка поменяться местами была «не понята». Увидев оскал мощных клыков спереди Серого и сзади Белого, Рыжий поджался и вышел из «строя», спокойно пропустив всех кобелей, стал замыкающим за пёстрым кобелем. Коль взгляд Стёпки перешёл к концу этой кавалькады, то и мы туда обратим свой взор. Теперь впереди Рыжего оказался пёстрый, грудастый сильный кобель. Крепкая широкая спина, хорошие конечности, мощная загривина. Энергично закрученный хвост, говорили о силе и мощи кобеля. Одно ухо было висячее от самого корня.

Тут Стёпкин взор заметил догоняющего колонну ещё одного кобеля. Среднего роста, серо-пёстрый (как сука), хорошо сформированный, мужественный, по породности и гармоничности сложки мало кому уступал в кавалькаде. Но пёстрый был сильно покусан, вернее – ухо одно висело, а изнутри выступала сукровица, шерсть около уха была слипшаяся и неопрятная. Пёстрый часто останавливался, тряс головой, тихо поскуливая.

Цепкий взгляд Стёпки успевал всё заметить, а не менее изворотливый ум анализировать увиденное. Три кобеля с висячими ушами – это уже система. Как это объяснить? Не родятся же они такими?

Стёпка мог понять, если бы кобели были с рублеными хвостами (так манси поступали с ленивыми собаками).

Между тем свадьба, описав круг вокруг семьи охотника, снова спустилась на тропу и растворилась в бору так же тихо, как и появилась. В памяти Стёпки запечатлелись портреты всех кобелей (не зря же он в полутысячном стаде оленей знал каждого в «лицо»). Он был в восторге. Кобели были прекрасны, но откуда в разгар охоты столько кобелей в одном зимовье? Кто же из этих красавцев лосятник Тумп Амянова? Знал Стёпка только, что Тумп серого окраса, а других сведений не было.

Оставшуюся часть пути Стёпка перебирал в памяти достоинства промелькнувших кобелей. Их он запомнил хорошо. Бесспорно, Тумп был где-то впереди, а были там два серых: один (ах какой красавец!) бежал вслед за невестой, а другой некрупный, неброский, даже тихий. А может и уверенный в себе (тогда почему не первый?), но у второго большой белый воротник, он даже серо-пегий, а не серый. «Нет, всё же Тумп – это первый кобель», - думал охотник. Мечты, грёзы… Размышляя, не заметил охотник, как подошли к паулу. Из глинистой трубы одной избушки шёл дым. Когда близко подошли к избушке, из-под небольшого навеса поднялась собака с поджатым хвостом и залилась злобным недовольным лаем. «Кастрат», - сразу определил Стёпка. Дверь избы открылась, и вышел старик, возраст которого определить было трудно. Был он седой и морщинистый, но очень подвижный и крепок телом. «Сам Анямов» - догадался и обрадовался Стёпка – значит и Тумп был на «свадьбе». Последовало обычное с незапамятных времён: «Пася, пася рума» и поглаживание по спине (Здравствуй, друг).

Тумп.

Мы опускаем детали встречи Пакиных и Анямовых, народ этот сдержанный и несуетливый, разговор у них тянется долгие часы и, со стороны глядя, мы могли бы подумать, что они вообще ни о чём не говорят, а только молчат. Но что же узнал Стёпка у Анямова о Тумпе? Во-первых, в своём предположении, что Серый Красавец – это Тумп,  Стёпка ошибся. Серый был сыном Тумпа – дымчато-серого кобеля с белым воротником, который чуть прихрамывал и бежал в стороне вторым или третьим. Тут гость подумал с усмешкой, обращенной к себе, что поторопился он запрячь нарты впереди оленей!  Между тем Анямов неторопливо рассказывал, что Тумпу пошёл девятый год. Что кобели в этом году сытые и посбегали с промысла к загулявшей Экве племянника. (Эква – в переводе с манси- «женщина»). Два хозяина сбежавших кобелей, у которых нет для охоты кастратов или сук, вышли из тайги за своими беглецами. «Но, оказывается – повествовал тихо и мерно, как журчание ручейка, Анямов – кобели зря прибежали на эту свадьбу. Тумп редко ввязывается в свадьбы, но если какая сука ему приглянулась, то он обязательно будет обгуливать её один, независимо от того, сколько кобелей будет претендовать на «руку и сердце дамы». И так уже лет пять или шесть. Как правило, он не принимает активного участия в начале свадьбы, когда дерутся молодые и бестолковые кобели. На втором этапе в спор вступают более мужественные, набравшие силу и знающие себе цену кобели. Обычно происходит так, что они без вмешательства Тумпа разбираются между собой, но бесспорно признают его лидерство. Бывают случаи, когда кобели, пройдя все ступени, ведущие к «сердцу дамы», не признают авторитета Тумпа. Как правило, это сильные и намного мощнее его кобели. Однако Тумп ещё ни разу не проиграл самым коронованным драчунам. Шумные с драками свадьбы бывают в урожайные годы. Этот год такой».

Между тем время бежало. Подливали несколько раз жир в плошку. Пили отвар трав и ягод, отгоняющих напрочь сон. Стёпка слушал мерный  и монотонный рассказ старика: «Сначала драки кобелей имеют ритуальный характер, без нанесения серьёзных увечий друг другу. Это обычно сбивание друг друга грудью, драки в стойке на задних лапах, поочерёдная трёпка холки. Если этот этап не выявляет лидера, то начинаются захваты в шею и удушения. При настойчивости и мужественности обоих эта борьба в партере может длиться долго. Здесь могут быть травмы на голове, ногах…У некоторых драчунов есть любимые приёмы и моменты для его применения. Тумп, обладая большой ловкостью, опытом и умением терпеть боль, на последующем этапе драки в подходящий момент берёт противника за ухо. Хорошо взяв по месту, он проводит этот приём до полной деморализации соперника. Все кобели с висячими ушами – это бывшие соперники Тумпа. Рана уха заживает очень долго, обычно после этого пропадает слух, а из уха долго течёт, порой год и даже всю жизнь. Чёрно-пёстрый кобель – собака внука. В возрасте шести лет он достался от утонувшего в Пелыме Сенбенталова. Пёстрый – очень хороший работник и племянник его хорошо кормил и баловал. С Тумпом он встретился первый раз и, не зная его характера, поторопился вызвать на поединок, а так мог бы ещё весь турнирный поединок пройти и выйти в полуфинал и походить ещё 1-2 дня со здоровыми ушами. Молодой и горячий – поторопился, вот и уши надрали».

Молча слушал старика Стёпка, а в душе бурлили страсти. Ему хотелось слушать и слушать о Тумпе, но больше всего о его охотничьих способностях. Безмерно выпитые напитки напоминали и торопили каждого «по малой нужде». Анямов, а следом и Стёпка вышли из избы. Над головой были рассыпаны яркие звёзды, и они притягивали взор. Стёпка стоял, запрокинув голову, и нашёл звёзды. Очень похожие своим взаимным расположением на знак Тумпа. От созвездия Тумп, косо вниз, оторвалась звезда. Стёпка  начал искать созвездие, похожее на Нёхчу-скамейку, но тут послышался или почудился лёгкий шорох в темноте и охотник скорее почувствовал, нежели увидел, гуськом пробегающую свадьбу. В подтверждение своей догадки он услышал лёгкое поскуливание Пестрика, низко пронесшего над землёй больное ухо. Через некоторое время со стороны кобелей донёсся рык и низкое угрожающее взлаивание. «Тумп на кого-то сердится», - прокомментировал хозяин, и Стёпка уловил в голосе старика тёплые нотки. Оставшаяся часть ночи была посвящена рассказам об охотничьем досуге Тумпа.

Кличку ему дали потому, что он родился при зимовке на перевале Хаса-Тумп. Мать его была такая же серая с белым воротником собака. А охотились с ней мало, т.к. она рано погибла на охоте, её сняли волки при облаивании лося. Отец Тумпа был рослый, рыже-серый соболятник и лосятник. Тумп видимо перенял от родителей страсть к крупному зверю. По молодости Анямов начинал охотиться с ним по мелкому зверю, но в возрасте двух лет Тумп обнаружил или, может, сам загнал в петлю лося. На лай тут же пришли охотники и на глазах у кобеля зарезали и разделали лося. С тех пор кобель пристрастился лаять только лосей. В хорошие дни, когда лось не уходит от собаки, Тумп может не возвращаться к людям сутки и более. По насту он уходит от зимовья на 10-15 км, пока не найдёт лося. Весной его нередко застигало резкое потепление, и Тумп несколько суток добирался до зимовья, по уши утопая в мокром снегу. Но ничто не останавливало кобеля в его стремлении к вольной охоте.

Видел Стёпка, как любит и гордится своим другом старый охотник и поэтому самозабвенно и охотно рассказывает о нём. Анямов лося стрелял из тяжёлого специального лука с мощными стрелами. Стрелять приходилось с близкого расстояния и тут многое зависело от мастерства собаки. Найденного лося он лаял долго, не бросая, часто садился голос, но приближение человека обнаруживал мгновенно и активизировал обработку лося, привлекая внимание зверя на себя. Голос у Тумпа сильный и проносливый. В хорошую погоду слышно до 5 км, а порой и более. Подранков он редко бросает, их может преследовать, переправляясь через бурные горные ручьи и реки, нередко уходя за горные перевалы. Но бояться, что он заблудится, не приходится, т.к. ориентация у него прекрасная.

Слушал Стёпка и сердце таяло в сладкой истоме. Не зря, теряя драгоценное время осенней охоты, пришёл он в угодья Анямова. Будут щенки от Нёхчи и Тумпа, и какие же славные рабочие собаки вырастут из них.

О  чём  поёт  тыритап.

От вязки Нёхчи и Тумпа родилось четыре щенка. Один при щенении суки чуть обморозился и его сразу же отбраковали. Две оставшиеся суки очень походили окрасом на отца. Стёпка даже во внешних формах находил сходство с Тумпом. Серо-рыжий кобелёк с проточиной на носу и белыми ногами скорее походил на деда. Две сучки стали собственностью жены и пасынка. Кобеля, безоговорочно названного Тумпом, Стёпка брал под личную опеку. Хозяйка своего щенка вскоре подарила родственникам, но и двух щенков для небольшой семьи было достаточно. Их нужно было прокормить.

Из всех выращенных щенков не все удовлетворяли охотника в работе. Зря охотник бездарей кормить не будет. Не будем забывать, что ещё собственностью Стёпки стала Нёхча, в которой он души не чаял. Впоследствии с этой собакой и её потомками он познал радость многих охот.

Было в те времена очень много медведя, и в неурожайные годы эти звери наводили ужас на таёжных жителей. Нёхча с сыном неустрашимо вступали в единоборство с «прокурором тайги», защищая жилище и жизнь своего хозяина. Нёхче, нужно сказать, очень повезло с хозяином. Стёпка был охотником «божьей милостью». Для таких людей охота приносит радость, они одержимы ею, они охоту одухотворяют и привносят в неё творческую искру.

Заканчивая повествование об охотнике-манси Стёпке Пакине, прекрасных зверовых лайках Тумпе и Нёхче, о трёх красивых щенках, отметим  ошибочность современного представления, что лайка весь год кормит охотника. Конечно, нет. Значительную часть года забота о прокорме помощников лежала на человеке. В первую очередь о щенках. Заметим, что Стёпка без всякого сожаления из Бахтаярова превратился в Пакина. Добавим, что в тот день, когда у Нёхчи появились щенки,  Стёпка проснулся в охотничьей избушке средь ночи и долго лежал, глядя в потолок, а затем встал тихо и впервые в жизни стал играть на мансийском музыкальном инструменте, называемом тыритап. Медные струны производили низкие звуки, похожие на вой ветра, на крик уток и лебедей, стоны сохатого и даже лай, далёкий, призывный лай Нёхчи.

Стёнка уверенней перебирал струнами, извлекая низкие торжественные звуки. Перед глазами охотника явилась картина застывшей зимней тайги, заиграли яркими сполохами над укрытыми снегом горами «пылающие платки дочерей Нер-Ойки (на языке манси – Северное сияние). Игра света выхватывает снежные вершины гор, силуэты спящих кедров, лиственницу…ложится яркими бликами на озёрные глади. Но вот появились более высокие, ускоренные звуки и шумные ручьи устремились в низины; тайга стала просыпаться от зимнего оцепенения, одеваясь в летние наряды. Мелькают картины короткого таёжного лета и  вот уже хозяйка, пляшущая «куриньку»  (женский танец) на поляне, залитой тёплыми солнечными лучами. На изрытом оспой, продублённом зимней стужей лице Степана блуждала счастливая улыбка. Причина была ясна и очевидна – ещё находясь в тёплой постели с хозяйкой Стёпка получил по руке лёгкий шлепок и жаркое признание в ухо «Нёхча очень счастлива со щенками, но, однако и у меня скоро, наверняка, девочка родится».

Здесь мы расстанемся с семьёй охотника и выйдем тихо за дверь в лунную ночь. Над избушкой шатёр звёздного неба. В ощутимо плотном морозном воздухе потрескивают деревья. Луна щедро осеняет землю серебряным светом. Тени прячутся под густыми лапами елей и кедров и таят что-то загадочное и потустороннее. Взор тянется к небу. В такие минуты единения с природой приходят мысли о вечности мироздания  скоротечности нашей земной жизни. Вечны звёзды и луна, вечны горные вершины, вечен круговорот в природе. Увы, не вечны мы. Из избушки продолжают доноситься тихо звуки тыритапа. Простая музыка не портит общей гармонии суровой северной природы, она её подчёркивает. Пой, тыритпап, пой о лайке.

Эксперт-кинолог Всероссийской категории Г.З.Насыров (Екатеринбург),