Ровесник мамонта

Лесной красавец.

Эпиграф: «Я слышал, что глухарь играет где-то совсем близко, над самой моей головой, на одной из шести или семи сосен, обступивших почти правильным кругом кочку, на которой я стоял. Под песню я поднял голову вверх и стал жадно всматриваться в густые шапки сосен. Но или ночь была еще слишком темна, или мой глаз недостаточно зорок — я ничего не различал в этих черных массах перепутавшихся ветвей.
А глухарь все играл и играл, не переставая, одну песнь за другой. Он так разгорячился, что окончательно забыл об осторожности: он уже не чокал, а начинал прямо с дроби и, едва окончив одну песню, тотчас же принимался за другую. Никогда в жизни, ни раньше, ни впоследствии, не слыхал я ничего более странного, загадочного и волнующего, чем эти металлические, жесткие звуки. В них чувствуется что-то допотопное, что-то принадлежащее давно исчезнувшим формациям, когда птицы и звери чудовищного вида перекликались страшными голосами в таинственных первобытных лесах…
Когда мы возвращались обратно, лес совсем проснулся и ожил и весь наполнился птичьим радостным гомоном. Пахло весной, талой землею и прошлогодним прелым листом. Голубое небо было так прохладно, чисто и весело, а верхушки сосен, точно осыпанные золотой пылью, уже грелись в первых лучах весеннего солнца».

Александр Куприн.

Глухарь — птица во всех отношениях уникальная. Во-первых, это — реликт, ровесник мамонта, единственный обитатель наших широт, благополучно сохранившийся со времен ледникового периода. Впрочем, «благополучно» не означает без потерь. Когда-то он массово заселял всю Евразию, однако с сокращением общей площади лесов, ареал обитания также значительно сократился. Во многих европейских странах от глухаря остались либо воспоминания, либо в лучшем случае очень слабенькое, что называется, «на грани», поголовье. У нас в ряде регионов он тоже исчез вовсе, но и на европейском Севере, и за Уралом его еще хватает. Так что наш российский охотник в каком-то смысле — человек избалованный: глухарь для него, конечно, ценный, редкий, важный трофей, но все же не уникальный. А вот многие европейцы приезжают к нам весной на охоту жизни, охоту мечты. На Вологодчине пару лет назад был трагикомический случай, когда немецкий охотник, две зори подряд промазавший на току по глухарю, пошел с горя… вешаться в сарай. На полном серьезе — хорошо, егерь случайно увидел и из петли вынул.
Еще в советское время в той же Вологодской области, в Дарвинском заповеднике, проводили эксперимент по искусственному разведению глухарей. Шел он с переменным успехом: приживаться–то глухари приживались, но размножаться сколь-либо систематически не хотели. И уж совсем не переносили транспортировки — все попытки отправить птиц в какой-либо из мечтающих о таком обитателе мировых зоопарков закончились неудачно. Хотя деньги эти самые зоопарки были готовы платить по тем временам немереные.

А в начале 90-х деньги в стране кончились, и финансирование эксперимента прекратилось. С его участниками, правда, поступили вполне гуманно — их не отправили в суп, а выпустили на волю. Улетать одомашненные глухари никуда не стали, и потом еще пару лет редких забиравшихся туда туристов шокировали мошники, сидевшие средь бела дня над центральной и единственной улицей поселка.
Ещё одна уникальная черта глухаря, собственно, и наградившая его именем, — это временная потеря слуха. Кстати, еще каких-то 150 лет назад многие, в том числе и такие гуру российской охотничьей литературы, как Сергей Аксаков и Леонид Сабанеев, полагали, что глухарь — это не самостоятельный вид, а такая разновидность тетерева. Так и называли — «глухой тетерев». С тех времен, кстати, и идиоматический оборот сохранился — «глухая тетеря».
Почему глохнет глухарь? — Романтическое объяснение гласит, что он так возбуждается от своей любовной песни, что перестает замечать все вокруг. Как ни странно, но по сути это довольно близко к правде, хотя дело, конечно, не в лирике, а в физиологии. При детальном изучении строения уха глухаря выяснилось, что у него в заднем изгибе наружного слухового прохода имеется особая лопасть, обильно снабженная мелкими кровеносными сосудами. Во время токования, при сильном возбуждении птицы, лопасть набухает и увеличивается в объеме. Глухарь, токуя, раскрывает рот, и одна из косточек его черепа надавливает на эту опухоль и закрывает слуховой проход. Причем волна возбуждения достигает своего апогея только и исключительно к началу второго колена брачной песни — «точения». Именно на этом основан принцип охоты на глухаря на току — подход или, как его иногда называют, подскок.
Токовать глухари начинают ранней весной, в марте. В конце зимы, когда снег в лесу еще лежит толстым слоем, но солнце уже начинает пригревать, глухари собираются к местам тока. Здесь петухи ходят по снегу и, опустив крылья, чертят ими по насту. По этим признакам, то есть по следам на снегу от глухариных лап и крыльев, опытные охотники и обнаруживают святая святых — токовище.

В начале сезона токов, т.е. в марте, поют главным образом старые глухари; самый разгар токов приходится на апрель, когда к ним присоединяются и молодые. Там, где птиц много, они собираются токовать иногда до 50 штук вместе, и токовище может занимать площадь в несколько квадратных километров. Чаще всего можно встретить небольшие тока, где на площади в километр поют 3-6 петухов. Глухарь токует обычно на дереве — либо прохаживается по суку сосны или сухой березы, которую облюбовал для токования, либо садится на вершину маленькой сосны и сидит на ней неподвижно. На землю он, как правило, спускается либо к подлетевшей копалухе — так на охотничьем сленге называется самка глухаря, либо на бой с соперниками. Но бывает, и просто так предпочитает точить свою песню на земле.
Когда на березе появляются зеленые листья — обычно это первая половина мая, — глухари перестают токовать. Ток начинается перед рассветом, поэтому на его границу нужно прийти совсем затемно. Бывает, что ток находится неподалеку от лесной дороги, да еще на мягком мху, по которому в тапочках гулять можно. Но куда чаще это пара километров по болоту, буеракам, снежным проталинам, в которые проваливаешься по край сапог-болотников, а бывает, что и за край. И все это в кромешной тьме. Но если совсем по классике, то лучше вообще подойти к току с вечера. Это так называемый «подслух»: сидит себе охотник, отложив в сторону ружье — оно сейчас ни к чему, радуется весне и вслушивается в голоса сумеречного леса. Если повезет — удастся засечь по характерному хлопанью крыльев прилет и посадку тяжелой птицы. Глухари слетаются на ток в вечерних сумерках и больше — если их, конечно, не потревожить — уже никуда не перемещаются. Так что охотнику нужно будет лишь «привязаться» к местности и запомнить, куда идти с рассветом.

На току.

Томительные минуты ожидания тянутся долго. Но вот из ночной тишины доносится отдаленное тихое стрекотанье, немного напоминающее заглушенное трещанье сороки. Из всей песни глухаря сначала услышишь эти звуки, а затем, если подойти ближе, можно разобрать и ее первую часть — щелканье. Звуки песни трудно передать буквами. Первая часть звучит как «тэкэ, тэкэ, тэкэ…», затем следует точенье: «ди-дзи-дз-дзи-дзие..». Щелканьe может продолжаться несколько минут, точение — от силы пару секунд. Этой пары секунд, как правило, хватает на два широких шага. Пока глухарь «точит», можно шлепнуть по луже, наступить на ветку… Более того, классическая рекомендация — это мы сейчас забегаем немного вперед — гласит, что и стрелять нужно под «точение». Тогда в случае промаха будет шанс повторить выстрел — глухарь и его не услышит. Но горе охотнику, который собьется с ритма: малейший шорох, малейший звук во время «щелканья» — и глухарь тут же насторожится. В худшем случае он взлетит сразу. В лучшем — надолго замолчит, а потом будет неторопливо распеваться по новой, причем делая это зачастую в рваном ритме.

Если глухарь насторожился и замолчал, то охотник должен замереть. Перефразируя Высоцкого — «и не пошевелиться, и не сменить ноги…». В самом деле, бывало по 10-15 минут на одной ноге стояли. Наконец, «заточил» снова, и еще два шага — «раз-два». И еще. И еще. Подскок к глухарю начинается максимум с 300 м — с большей дистанции его попросту не услышать. А продолжается порой до получаса. Дольше, правда, редко: любовное возбуждение временно лишает глухаря слуха, но никогда — зрения, поэтому подойти можно или пока не рассвело, или никогда. Сколько-то лет назад автор этих строк собирался совершить бесчестный по отношению к принимавшей его коммерческой структуре поступок — промазать по глухарю. Дело в том, что той весной одного мошника я уже добыл, стоил глухарь денег вполне конкретных, а главное удовольствие для меня — именно подход, а не собственно выстрел. Вот я и решил схитрить — думал, подойду, прицелюсь с гарантией метра на полтора выше (промах прейскурантом не был предусмотрен) и бабахну. И удовольствие справлю, и сэкономлю. И уже практически подошел, когда под ногой предательски хрустнула ветка. Глухарь замолчал. Я стою на одной ноге, верчу глазами — понимаю, что он вот, где-то здесь. И не вижу. Прошло, наверное, минут пятнадцать, когда что-то вдруг шевельнулось в кроне дерева в двух десятках метров прямо передо мной, и я разглядел торчащую оттуда голову. Только после выстрела, когда глухариная туша уже смачно шлепнулась на валежник, я вспомнил, что стрелять не собирался. Плакала моя экономия!

Несмотря на свои внушительные габариты, глухарь очень здорово маскируется. Еще один случай из личной практики: подошел (дело было затемно) к глухарю, судя по песне, практически вплотную. А темно — не вижу. Прислонился к сосенке — жду. Светает. Все равно не вижу. А ведь совсем близко, зараза! Только когда мне на голову шлепнулась увесистая птичья какашка, я понял, насколько он был близко! Увы. От внезапности я излишне резко вскинулся, а глухарь с грохотом курьерского поезда сорвался и был таков. Кстати: попасть по взлетевшему мошнику чрезвычайно непросто, хотя, казалось бы, — короткая дистанция, 4-5-килограммовый увалень. Дело в том, что, сорвавшись с ветки, испуганный глухарь, как правило, тут же резко падает вниз к самой земле и выравнивает полет уже за пределами возможного выстрела. Во всяком случае из отчетов тех знакомых, которые пытались стрелять по спугнутому глухарю, статистика вырисовывалась весьма неутешительная.

Место тока обычно из года в год одно и то же. На Валдае и поныне существует ток, описанный еще Сабанеевым. То есть, ему как минимум полтораста лет. К сожалению, таких мест сохранилось немного. Лесные пожары и рубка леса заставляют глухарей покидать излюбленные токовища.
Казалось бы, давно и хорошо изучено и описано, где обустраивается ток — это обязательно должна быть окраина мохового болота, поросшая сосенками и окружённая хвойным лесом. Однако мест, подходящих под это описание, увы, куда больше, чем токов. И если токовище по той или иной причине погибло, то вовсе не факт, что оно восстановится где-то по соседству. Именно поэтому в тех регионах, где работа охотничьей отрасли налажена, где думают не только о сегодняшнем дне, но и о будущих поколениях, глухариные тока берегут особо тщательно. Например, в упомянутой уже Вологодской области категорически не разрешается охота на токах, где меньше пяти глухарей.
Другое дело, что практическая реализация этих благих помыслов целиком и полностью зависит не от высокого начальства, а от егеря — кто, кроме него, знает, где ток и сколько на нем птиц?! К счастью, в силу труднодоступности токов (к ним, как правило, идти и идти) местные браконьеры глухарями не очень интересуются. А у приезжих кишка тонка самим ток найти. Так что там, где егеря — не последние гады (а хороших все же большинство), у наших детей есть высокий шанс услышать весенним рассветом «тэкэ, тэкэ, тэкэ…».

АЛЕКСАНДР СЕРГЕЕВ.
Статья перепечатана из журнала “Основой Инстинкт”
www.huntandfish.ru.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *